Утро. Улица. Оглушение гораздо большее, чем в Париже: там ― иная ширина. Вопли распродаж. Беснование товаров, цифр. Кино. Неоновый вопль. Тошно уже от фотографий: шприц, воткнутый в ляжку. Слишком большое всё: груди, буквы, пистолеты. Рок-н-ролл. Девка в тигровом трико. Вокруг давка парней, обнажённых до пояса. Груди, мяса, ляжки, кулаки, мышцы. Ненависть к такому кино. ⟨...⟩ Зажгли неоновый свет. Порт. Разведение моста. Портовые кварталы ― «запрещённая полицией» проституция. Проституция 20-х годов ― крикливая, вульгарная. Здесь ― мёртвые, неподвижные маленькие клеточки среди чёрных улиц. Блестит мокрая мостовая. Среди черноты освещённые мёртвым неоновым светом окошки ― в каждом мёртвое лицо. Страшная парикмахерская кукла. Неподвижная. Не смотрящая на вас. Энсор! И опять чёрные закоулки, повороты. Мадонна с младенцем на обшарпанной стене. «Чайки умирают в гавани»! История городов. Некогда редко пользовали числа и совсем редко номера. Дома не имели номеров ― они имели лицо.
Григорий Михайлович КозинцевСвязанные темы
большее большое вопль грудь девка дом иной каждый кино кулак лицо мадонна маленький Мёртвое мертвый мост мышца мясо ненависть номер они проституция рок-н-ролл свет стен такое улица утро фотографии цифры черныйПохожие цитаты
Я верю, что словами можно крепко обнимать и больно ранить, предавать. Они нас разводят и объединяют, уничтожают и воскрешают. Мы каждый день выбираем слова для друзей, коллег, знакомых и случайных прохожих. Мы обмениваемся ими и выражаем все эмоции, мысли, чувства. Мы долго подбираем их для самых важных событий, таких как признание или расставание, мы разбрасываем их по ветру во время конфликтов и ссор. В детстве нам говорят, что есть волшебные слова такие, как «спасибо» и «пожалуйста». Но сейчас я понимаю, что волшебные - совсем другие: «Я за тебя переживаю», «Я думаю о тебе». Фразы-обереги, которые мы произносим родным и близким самым теплым тоном на свете. Слова проникают внутрь и еще долго звучат в наших сердцах, днях, судьбах. «Я рядом», произнесенное шепотом в холодный осенний день, согреет даже самое простуженное сердце. «Я с тобой», как счастье, растворится в человеке, и поведет его самыми красивыми дорогами в жизни и творчестве...
Олег Рой
Труды М. А. Бабкина среди всех церковно-исторических и религиоведческих работ последнего времени имели, вероятно, наиболее впечатляющий «конфессиональный резонанс». Они буквально всколыхнули не только достаточно узкую прослойку церковных интеллектуалов, профессионально работающих в сфере гуманитарного знания, но и широкие круги православной общественности. Среди как сторонников, так и противников точки зрения исследователя оказались яркие, заметные проповедники и публицисты, в том числе, служители алтаря. [...] Работы М. А. Бабкина объективно взрывают ту картину трагической истории Русской Церкви XX века, что обрела в последние два десятилетия статус канонической. Они поднимают тему ответственности высшего духовенства Российской Православной Церкви за свержение монархии в России, за разрушение православного царства. Автор прямо говорит о духовном соперничестве Церкви и монархии в предреволюционные годы и даже ставит вопрос об участии высшего епископата в антимонархическом заговоре.
Михаил Анатольевич Бабкин
Не трудно наметить основные черты [общественной] теории, как они сказываются в статье Пушкина о Радищеве, в разборе книги последнего, озаглавленной: «Мысли на дороге», и как они отложились во множестве отрывков, оставшихся после поэта в бумагах его, как просвечивали в устных его заявлениях .
Теория Пушкина была опять, в сущности, не что иное, как отражение патриотических воззрений В. А. Жуковского, консерватизм .
Все духовные стремления общества, думал Пушкин, - все его надежды и чаяния, равно как и требования материального свойства, собираются в правительстве, как в естественном своём хранилище, данном историей. Они тщательно берегутся там до тех пор, пока с наступлением срока, переработанные долгой мыслью и в совете с лучшими умами страны, выходят опять на свет в образе учреждений, в форме создания новых и восстановления старых прав, - возвращаясь, таким образом, снова в народ, но уже становясь ступенью в его прогрессивном развитии.
Павел Васильевич Анненков
Ум веселится, вспоминая Ломоносова. Радуется мысль, соглядая его жизнь и дела. Любо говорить о Ломоносове, и если я скажу звягливо и рогато, ты расскажи чиновно, с церемонией. Кого любишь, о том думаешь, за тем и ходишь глазами ума... Вижу Михайлушку Ломоносова юнгой-зуйком на отцовском судне... Двинская губа только что располонилась ото льда. Промысловые лодьи идут в море. Многопарусная «Чайка» Ломоносовых обгоняет всех. Михайло стоит на корме и дразнит лодейщиков, протягивает им конец корабельного каната ― нате, мол, на буксир возьму. Лодейщики ругаются, а Михайло шапкой машет: «До свиданья, дожидаться недосуг!» Пока жива была маменька-потаковщица, со слезами покидал родной дом. С годами «маменькин запазушник» втянулся в морскую жизнь. Его уму, острому, живому, пытливому, все вокруг казалось чудным и дивным. Сколько спит, столько молчит.
― Татка, у солнца свет самородный?
― На солнце риза царская и корона. То и светит.
― А звезды? Маменька сказывала: лампады ангельские...
― Ну да!
Михаил Васильевич Ломоносов
По улице, где каменеет жуть,
Я прохожу, и мой недолог путь.
Направо – сад, налево – сад, собор.
Чуть впереди домов нестройный хор,
Нестройный хор бессвязных тёмных строф,
Там за углом – ещё полста шагов –
Стоит мой дом у детства на краю,
В нём комната, в которой я стою.
Вокруг меня стоит несносный смрад,
И я уйти оттуда был бы рад,
Но не могу... Стою, как в странном сне.
Здесь был когда-то графский туалет.
Теперь живет семья, и денег нет.
Есть маленькая печь, но мало дров,
И потому ребёнок нездоров.
Да, денег нет (увы, страна бедна,
Уж восемь лет, как кончилась война.
Убитых много. Некого сажать.
И за три года надо сделать пять).
Здесь нет цветов, и каждый день ― свой бред.
То расцветает ругани букет,
То рваное пальто украл сосед,
То слишком долго занят туалет,
То чья-то смерть, то просто страх и хмарь.
Водопровод гудит как пономарь,
А рядом в кухне разговор идет:
Там агитатор чай с соседкой пьет
И в паузе за приказной строкой
Колено жмёт ей потною рукой.
Александр Николаевич Миронов